Словарь даля пословицы

«Пословицы русского народа» (подзаголовок: «Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, загадок, поверий и проч.») — сборник фраз малых жанров фольклора, составленный Владимиром Ивановичем Далем в середине XIX века. Содержит около 32 000 пословиц, поговорок и метких слов по 178 темам.

Даль закончил многолетнюю работу над сборником ещё до переезда в Москву из Нижнего Новгорода в 1859 году, но несколько лет не мог добиться цензурного разрешения на публикацию. Сборник регулярно переиздаётся до нашего времени — за исключением 25-летнего периода, когда в СССР не переиздавался и его толковый словарь, т.к. Даль считался «великодержавным шовинистом». Первому после многих лет изданию «Пословиц русского народа» (1957) было предпослано предисловие М. А. Шолохова под названием «Сокровищница народной мудрости».

«Пословицы русского народа», как и «Толковый словарь живого великорусского языка», представляют собой один из важнейших источников по народной культуре России XIX века. В основе сборника лежит живой народный язык с его областными видоизменениями. В книге нашла отражение лексика письменной и устной речи XIX века, терминология и фразеология различных профессий и ремёсел.

Оглавление

Оглавление [Показать]

Сетевые публикации

  • Сканы оригиналов на сайте РГБ: 1-е издание, 2-е издание — том I, том II.

Примечания

  1. Ю. Селезнев. Мысль чувствующая и живая: литературно-критические статьи. М., Современник, 1982. С. 125.
  2. В. Осипов. Шолохов. (Жизнь замечательных людей). Молодая гвардия, 2005. С. 370.
  3. Пословица // Литературная энциклопедия. М.: 1985. — том IX, с. 173—174
  4. Уваров Н. В. Предисловие // Энциклопедия народной мудрости. Пословицы, поговорки, афоризмы, крылатые выражения, сравнения

Литература

  • Люстров М. Ю. Послесловие // В. И. Даль Пословицы русского народа (в 3 томах). — М.: Художественная литература, 2011. — ISBN 978-5-93898-286-4.
  • Кириленко Ю. П. Пословица несудима // В. И. Даль Пословицы русского народа. — Рипол Классик, 2010. — ISBN 978-5-386-02271-6.

Annotation

Избранные пословицы и поговорки из собрания Владимира Ивановича Даля (1801-1872), писателя и этнографа, создателя всемирно известного «Толкового словаря живого великорусского языка».

ПОСЛОВИЦЫ РУССКОГО НАРОДА

-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-

БАБА — ЖЕНЩИНА

БЕРЕЖЬ — МОТОВСТВО

БОГ — ВЕРА

БОГАТСТВО — ДОСТАТОК

БОГАТСТВО — УБОЖЕСТВО

БОЖБА — КЛЯТВА — ПОРУКА

БОЛТУН — ЛАЗУТЧИК

БРАНЬ — ПРИВЕТ

БЫЛОЕ — БУДУЩЕЕ

ВЕРА — ГРЕХ

ВЕРА — ИСПОВЕДАНИЕ

ВЕРА (ЗАГАДКИ)

ВЕРНОЕ — ВЕСТИМОЕ

ВЕРНОЕ — НАДЕЖНОЕ

ВИНА — ЗАСЛУГА

ВОЛЯ — НЕВОЛЯ

ВОРОВСТВО — ГРАБЕЖ

ВСЕЛЕННАЯ

ГДЕ

ГОРЕ — БЕДА

ГОРЕ — ОБИДА

ГОРЕ — УТЕШЕНИЕ

ГОСТЬ — ХЛЕБОСОЛЬСТВО

ГРАМОТА

ГРОЗА — КАРА

ГУЛЬБА — ПЬЯНСТВО

ДАЛЕКО — БЛИЗКО

ДВОР — ДОМ — ХОЗЯЙСТВО

ПОСЛОВИЦЫ РУССКОГО НАРОДА

Обозначение ударения: ‘а, ‘ю и т. п.

НАПУТНОЕ

«Будет ли, не будет ли когда напечатан сборник этот, с которым собиратель пестовался век свой, но, расставаясь с ним, как бы с делом конченым, не хочется покинуть его без напутного словечка».

Вступление это написалось в 1853 году, когда окончена была разборка пословиц; пусть же оно остается и ныне, когда судьба сборника решилась и он напечатан.

По заведенному порядку, следовало бы пуститься в розыск: что такое пословица; откуда она взялась и к чему пригодна; когда и какие издания пословиц у нас выходили; каковы они; какими источниками пользовался нынешний собиратель. Ученые ссылки могли бы подкрасить дело, потому что, кажется, уже Аристотель дал определение пословицы.

Но всего этого здесь найдется разве только весьма понемногу.

Ученые определения ныне мало в ходу, век школярства прошел, хотя мы все еще не можем стряхнуть с себя лохмотьев степенной хламиды его.

Времена, когда объясняли во введении пользу науки или знания, коему книга посвящалась, также миновали; ныне верят тому, что всякий добросовестный труд полезен и что пользе этой россказнями не подспоришь.

Ученые розыски, старина, сравнения с другими славянскими наречиями — все это не по силам собирателю.

Разбор и оценка других изданий должны бы кончиться прямым или косвенным скромным признанием, что наше всех лучше.

Источниками же или запасом для сборника служили: два или три печатных сборника прошлого века, собрания Княжевича, Снегирева, рукописные листки и тетрадки, сообщенные с разных сторон, и — главнейше — живой русский язык, а более речь народа.

Ни в какую старину я не вдавался, древних рукописей не разбирал, а вошедшая в этот сборник старина попадала туда из печатных же сборников. Одну только старую рукопись я просматривал и взял из нее то, что могло бы и ныне идти за пословицу или поговорку; эта рукопись была подарена мне гр. Дм. Ник. Толстым, мною отдана М. П. Погодину, а оттуда она целиком напечатана, в виде прибавления, при сборнике пословиц И. М. Снегирева.

При сем случае я должен сказать душевное спасибо всем доброхотным дателям, помощникам и пособникам; называть никого не смею, боясь, по запамятованию, слишком многих пропустить, но не могу не назвать с признательностью гр. Дм. Ник. Толстого, И. П. Сахарова и И. М. Снегирева.

Когда сборник последнего вышел, то мой был уже отчасти подобран: я сличил его издание со сборником Княжевича и попользовался тем, чего не было там и не нашлось у меня и что притом, по крайнему разумению моему, можно и должно было принять.

В собрании Княжевича (1822 г.) всего 5300 (с десятками) пословиц; к ним прибавлено И. М. Снегиревым до 4000; из всего этого числа мною устранено вовсе или не принято в том виде, как они напечатаны, до 3500; вообще же из книг или печати взято мною едва ли более 6000, или около пятой доли моего сборника. Остальные взяты из частных записок и собраны по наслуху, в устной беседе.

При этом сличении и выборе не раз нападали на меня робость и сомнение. Что ни говорите, а в браковке этой произвола не миновать, а упрека в ней и подавно. Нельзя перепечатывать слепо всего того, что, под названием пословиц, было напечатано; искажения, то умничаньем, то от недоразумений, то просто описками и опечатками, не в меру безобразны. В иных случаях ошибки эти явны, и если такая пословица доставалась мне в подлинном виде своем, то поправка или выбор не затрудняли; но беда та, что я не мог ограничиться этими случаями, а должен был решиться на что-нибудь и относительно тех тысяч пословиц, для исправления коих у меня не было верных данных, а выкинуть их вон — не значило бы исправить.

Не поняв пословицы, как это нередко случается, считаешь ее бессмыслицею, полагаешь, что она придумана кем-либо для шуток или искажена неисправимо, и не решаешься принять ее; ан дело право, только смотри прямо. После нескольких подобных случаев или открытий поневоле оробеешь, подумаешь: «Кто дал тебе право выбирать и браковать? Где предел этой разборчивости? Ведь ты набираешь не цветник, а сборник» и начинаешь опять собирать и размещать все сподряд; пусть будет лишнее, пусть рассудят и разберут другие; но тогда вдруг натыкаешься на строчки вроде следующих:

Возьмем два-три примера: «Бог не поберег вдоль и поперек»; по три коротких меж двух долгих, а размер хорош. «Рано встала, да мало напряла»; по долгому с коротким на концах, а две средние стопы — долгий с двумя короткими. «Хоть вдвое, хоть втрое, не споро худое»; по одному долгому меж двух коротких. «Всякая небылица в три года пригодится»; «На

— всякого мирянина по семи жидовин»; в этих двух пословицах, в сущности тонических, метрический счет, однако, показывает вот какие особенности: первая начинается долгим, вторая — коротким слогом; в обеих по четыре стопы: один долгий с одним коротким, долгий с двумя, с тремя и с четырьмя короткими. В следующей — замечательная, весьма складная смесь анапеста и дактиля; один только короткий слог, во втором стихе, будто лишний; но он на месте, а пропущен в первом стихе весьма кстати; тут, как будто поневоле изумляясь, сделаешь расстановку:

Сбил, сколотил — вот колесо;

Сел да поехал — ах, хорошо!

Оглянулся назад — одни спицы лежат!

Это сложено удивительно складно: внезапный переход, на третьем стихе, к двум кратким, когда готовишься на долгий слог, как нельзя лучше выражает изумление того, кто оглянулся. Нельзя также не согласиться, что во всех размерах этих не в пример более свободы и раздолья, чем в тяжких, однообразных путах бессмысленного ямба или хорея.

Рифма или простое созвучие не всегда бывают в конце стиха или каждой из двух частей пословицы, как, например: «Много лихости, мало милости»; «Не проси у богатого, проси у тороватого»; «Ни то, ни се кипело, да и то пригорело»; «Взвыла да пошла из кармана мошна» и пр., а иногда и на других словах, среди стиха, но всегда на таких, кои требуют отлики, ударения, внимания:

«И скатал было и сгладил, да все врозь расползлось».

«От сумы да от тюрьмы никто не отрекайся».

«Видал, как мужик мед едал — ин мне не дал».

Бывает и по нескольку рифм сряду:

«Сам тощ, как хвощ, и живет тоненько, да помаленьку»;

«Я за кочан — меня по плечам. Я за вилок — меня за висок»;

«Сало было, стало мыло»;

«Рушай варено, слушай говорено»; в двух последних что ни слово, то рифма.

«Уйдем всем двором, опричь хором, а дом подопрем колом» — шесть одинаковых рифм. Есть созвучия целого слова и полные рифмы в два и три слога: «Ему — про Тараса, а он: полтораста»; «Не под дождем, подождем». Но большая часть пословиц без красного склада и без правильного, однородного размера; лад или мера в них, однако, есть, как во всякой складной, короткой речи, и лад этот дает ей певучесть и силу.

Игра слов, по обоюдности их значений, не совсем в нашем вкусе, но местами попадается: «Для почину выпить по чину»; «Спать долго — жить с долгом»; «Тут прут, а там жгут»; прут — напирают и розга; жгут — палят огнем и витень, плеть. «Что будет, то будет; а еще и то будет, что и нас не будет». «Обедал бы, да не объедал бы». «Пригоден лук и к бою и ко щам» и пр.

Ко внешней одежде пословиц надо отнести и личные имена. Они большею частию взяты наудачу, либо для рифмы, созвучия, меры: таковы, например, пословицы, в коих поминаются: Мартын и алтын, Иван и болван, Григорий и горе, Петрак и батрак, Мокей и лакей и пр. Может быть, некоторые имена и взяты начально с известных в самом тесном кругу лиц, а пословицы сделались общими; нередко также имена эти попадали из сказок, рассказов, где люди известных свойств обычно носят одно и то же имя, за которым и в пословицах оставалось то же самое значение: Иванушка и Емеля дурачки; Фомка и Сергей воры, плуты; Кузька горемыка; Марко богач. От этих понятий сложились и особые выражения: объемелить кого, обмануть, одурачить простачка; обсережить, поддеть ловко, хитро; фомкою, на языке мошенников, зовется большое долото или одноручный лом для взлома замков; подкузьмить кого, поддеть, обмануть, обидеть и пр.

Во внутренней одежде в пословицах наших можно найти образцы всех прикрас риторики, все способы окольного выражения; не знаю, стоит ли на этом останавливаться, но приведу попавшиеся под руку примеры. Метафора: Он себе залил за шкуру сала. Его голыми руками не возьмешь. На него надо ежовые рукавицы. Аллегория: Угорела барыня в нетопленой горнице. Хорошо пахать на печи, да заворачивать круто. Гипербола: У каменного попа ни железной просвиры. У него каждая копейка алтынным гвоздем прибита. Метонимия: Сытое брюхо к ученью тупо. Зеленый седому не указ. Синекдоха: Семеро топоров вместе лежат, а две прялки врознь. Чем бы салу рычать, ан телега скрыпит. Ирония: Исплошила зима св …

«ПОСЛОВИЦЫ РУССКОГО НАРОДА»

1

«Собрание пословиц — это свод народной, опытной премудрости, цвет здорового ума, житейская правда народа», — пишет Даль; собирать и изучать пословицы — значит сделать «какой-нибудь свод и вывод, общее заключение о духовной и нравственной особенности народа, о житейских отношениях его». В творчестве народа привлекает Даля не только творчество («дар созиданья»), больше — созидатель, даром этим обладающий: народ.

Собирали пословицы и прежде. Еще в конце семнадцатого века составлен был свод «Повестей или пословиц всенароднейших», ибо они «зело потребны и полезны и всеми ведомы добре». В Далево время делу этому много и упрямо служил профессор Иван Михайлович Снегирев. У Снегирева накоплено было около десяти тысяч пословиц, он тоже видел в них отражение исторических событий, общественного и семейного быта, но полагал, что создавались пословицы в избранном, «высшем» кругу, народ же лишь принимал и распространял мудрые речения, открывая в них «сродные русскому добродушие, милосердие, терпение». Митрополит Евгений, один из тогдашних духовных владык, назвал книгу Снегирева «курсом национальной морали»; владыка светский, государь Николай Павлович пожаловал автора бриллиантовым перстнем. Снегирев — серьезный ученый, но он не исследовал пословицы, чтобы узнать и понять свой народ, он полагал, что знает народ и понимает его, и, из этого исходя, собирал (подбирал!) пословицы. Снегиревские сборники называются «Русские в своих пословицах» и (позднейший) «Русские народные пословицы» — заголовки по существу отличны от Далева: «Пословицы русского народа».

Снегирев (каковы бы ни были взгляды его) — ученый, для него пословицы распространены в народе, проверены и обточены веками; находились люди, пытавшиеся распространять в народе пословицы. Смешно, однако, по-своему и знаменательно: попытка насадить в народе пословицу — признание ее силы и действенности.

Екатерина Вторая (которая и русского-то не знала толком) с помощью секретарей сочиняла «сентенции» вроде «Милость — хранитель государева» или «Где любовь нелицемерная, тут надежда верная». Уже при Дале, в конце сороковых годов, какой-то анекдотический Кованько через министра Уварова поднес царю нелепый сборник «Старинная пословица вовек не сломится, или Опытное основание народного мудрословия в двух частях», в коем «изложение есть одной великой мысли духа народного» — любви к государю; назвать пословицами измышления автора невозможно: «Собака на владыку лает, чтоб сказали: ай, Моська, знать, она сильна, коль лает на слона» (высочайше приказано было выпустить книгу вторым изданием).

Ничуть не хотим умалить ученых заслуг Снегирева (кстати, высоко ценимого Далем), но в его взгляде — «С пословицы совлекли ее царственно-жреческое облачение и одели ее в рубище простолюдина и вмешали ее в толпу черни» — и в попытках «свыше» внедрить пословицу в народ есть нечто подспудно общее; оно, это общее, в корне противоречит Далеву убеждению, что пословицы народом созданы и лишь в народе существуют: «Признавая пословицу и поговорку за ходячую монету, очевидно, что надо идти по них туда, где они ходят; и этого убеждения я держался в течение десятков лет, записывая все, что удавалось перехватить на лету в устной беседе» («ходить по них», по пословицы, — сказано все равно, что «по грибы», — уже в этом оттенке приоткрывается способ Далева собирательства!).

2

Нет, Даль не пренебрег трудами предшественников, в «Напутном» к собранию своему он поминает добрым словом и Снегирева, и Княжевича, издавшего в 1822 году «Полное собрание русских пословиц и поговорок», и других радетелей на общем с ним поприще, поминает даже старинного пиита Ипполита Богдановича с его попытками превратить пословицу в «кондитерскую премудрость» («Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит» у Богдановича превратилось в: «Кормленый волк не будет пес — корми его, а он глядит на лес»), поминает Крылова и Грибоедова, поскольку «включал в сборник свой» те их изречения, которые ему приходилось «слышать в виде пословиц», но основной источник труда его не печатные сборники, а «живой русский язык», «по который ходил» он туда, где жил нетронутым, неискаженным язык этот, — в самый народ.

«В собрании Княжевича (1822) всего 5300 (с десятками) пословиц; к ним прибавлено И. М. Снегиревым до 4000; из всего этого числа мною устранено вовсе или не принято в том виде, как они напечатаны, до 3500; вообще же из книг или печати взято мною едва ли более 6000, или около пятой доли моего сборника. Остальные взяты из частных записок и собраны по наслуху, в устной беседе». В собрании Даля более тридцати тысяч пословиц, а точно — 30 130.

Пословицы в труде Даля нередко противоречивы: об одном предмете народ подчас мыслит по-разному: «Мудрено, что тело голо, а шерсть растет — мудреней того». Народ в царя верил: «Без царя — земля вдова», но все же «Государь — батька, а земля — матка», и тут же опыт-подсказка: «До неба высоко, до царя далеко», «Царю из-за тына не видать». Народ в бога верил: «Что богу угодно, то и пригодно», но все же «Бог и слышит, да не скоро скажет», и опыт-подсказка: «На бога надейся, а сам не плошай!» Народ в правду верил: «Кто правду хранит, того бог наградит», но все же «У всякого Павла своя правда», и опыт-подсказка: «Правду говорить — никому не угодить», «Правда в лаптях; а кривда хоть и в кривых, да в сапогах». Даль объяснял: «Самое кощунство, если бы оно где и встретилось в народных поговорках, не должно пугать нас: мы собираем и читаем пословицы не для одной только забавы и не как наставления нравственные, а для изучения и розыска, посему мы и хотим знать все, что есть».

3

Труд Даля, вопреки названию, — не одни пословицы; подзаголовок разъясняет: «Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, прибауток, загадок, поверий и проч.». В «Напутном» Даль толкует: пословица — «коротенькая притча», «суждение, приговор, поучение, высказанное обиняком и пущенное в оборот, под чеканом народности»; поговорка — «окольное выражение, переносная речь, простое иносказание, обиняк, способ выражения, но без притчи, без суждения, заключения, применения; это одна первая половина пословицы» («Поговорка — цветочек, а пословица — ягодка») и т. д. Но мы, не покидая окончательно разговора о составе, поспешим к построению труда его.

Немногочисленные и необъемные собрания Далевых предшественников строились обычно «по азбучному порядку». Встречались, впрочем, и редкие исключения: известный ученый Востоков, к примеру, небольшой рукописный свод имевшихся у него пословиц расположил в порядке «предметном», выбирая из несметного богатства изреченных сокровищ те, что открывали «добродетели» человеческие. Сам перечень «добродетелей» необычайно характерен: осторожность, рассудительность, бережливость, умеренность, благонравие; как хотелось, должно быть, все это узреть в народе и как не укладывалось в «добродетели», заранее вписанные в тетрадочку Востоковым, то, что думал, чувствовал и отчеканил в изречения народ!..

Новизна построения Далева труда не в том, что «предметный порядок» расположения пословиц никому прежде в голову не приходил, а в том, что Даль не к определенным понятиям подбирал пословицы, а шел наоборот: собранные тысячи разделил по содержанию и смыслу. Не всегда удачно (подчас пословица может быть отнесена не к одному — к нескольким разрядам, подчас одна пословица встречается и в нескольких разрядах), но это мелочи, издержки, главного Даль добился: «народный быт вообще, как вещественный, так и нравственный», в труде его открывается.

Даль сознавал возможные издержки: «Принятый мною способ распределения допускает бесконечное разнообразие в исполнении… Смотря по полноте или обширности, частности и общности толкования пословицы, можно ее перемещать из одного разряда в другой сколько угодно и еще утверждать, что она не на месте». Но, посмеивался Даль, «расстричь их и расположить в азбучном порядке может всякий писарь» и тем самым доставить образованному обществу забавную игру: «загадывать на память пословицы и справляться, есть ли они в сборнике». Издержки Даль сознавал и упреки предвидел, однако он в правоте своей был твердо и неколебимо убежден, он убежден был, что в главном не ошибся: «Обычно сборники эти издаются в азбучном порядке, по начальной букве пословицы. Это способ самый отчаянный, придуманный потому, что не за что более ухватиться. Изречения нанизываются без всякого смысла и связи, по одной случайной и притом нередко изменчивой внешности. Читать такой книги нельзя: ум наш дробится и утомляется на первой странице пестротой и бессвязностью каждой строки; приискать, что понадобилось, нельзя; видеть, что говорит народ о той либо другой стороне житейского быта, нельзя; сделать какой-нибудь вывод, общее заключение о духовной и нравственной особенности народа, о житейских отношениях его, высказавшихся в пословицах и поговорках, нельзя; относящиеся к одному и тому же делу, однородные, неразлучные по смыслу пословицы разнесены далеко врознь, а самые разнородные поставлены сподряд…»

Вот пример простой (ничтожный даже, если на Далевы несметные запасы поглядеть), но «У бедного и два гроша — куча хороша»: выпишем у Даля полтора десятка пословиц и поговорок, чтобы лучше строение труда его понять. Вот они — сначала по азбучному порядку:

Б — «Богатство с деньгами, голь с весельем»

В — «Вино надвое растворено: на веселье и на похмелье»

Г — «Где закон, там и обида»

Д — «Дуга золоченая, сбруя ременная, а лошадь некормленая»

Е — «Ехал наживать, а пришлось и свое проживать»

Ж — «Житье — вставши да за вытье»

К — «Кто законы пишет, тот их и ломает»

М — «Муж пьет — полдома горит, жена пьет — весь дом горит»

Н — «Небом покрыто, полем огорожено»

О — «Одна рюмка на здоровье, другая на веселье, третья на вздор»

П — «Продорожил, ничего не нажил, а продешевил да два раза оборотил»

Р — «Рубище не дурак, а золото не мудрец»

С — «Свой уголок — свой простор»

Т — «Торг — яма: стой прямо; берегись, не ввались, упадешь — пропадешь»

Ч — «Что мне законы, были бы судьи знакомы»

Каждое изречение по-своему метко, умно, однако все вместе они пока ни о чем не говорят — они разобщены: просто выписанные подряд полтора десятка народных изречений. Но вот те же пословицы и поговорки как они у Даля — по содержанию и смыслу:

Достаток — убожество

«Житье — вставши да за вытье»

«Богатство с деньгами, голь с весельем»

«Рубище не дурак, а золото не мудрец»

Двор — дом — хозяйство

«Свой уголок — свой простор»

«Небом покрыто, полем огорожено»

«Дуга золоченая, сбруя ременная, а лошадь некормленая»

Закон

«Где закон, там и обида»

«Кто законы пишет, тот их и ломает»

«Что мне законы, были бы судьи знакомы»

Торговля

«Продорожил, ничего не нажил, а продешевил да два раза оборотил».

«Ехал наживать, а пришлось и свое проживать»

«Торг — яма: стой прямо; берегись, не ввались, упадешь — пропадешь»

Пьянство

«Вино надвое растворено: на веселье и на похмелье»

«Муж пьет — полдома горит, жена пьет — весь дом горит»

«Одна рюмка на здоровье, другая на веселье, третья на вздор»

Признаемся: не случайно именно из этих разделов Далева сборника выписали мы примеры, — помним, что Даль на сотнях пословиц раскрыл перед деятелями Географического общества семейный быт на Руси; судя по одному из писем его, он предполагал также, основываясь на пословицах, показать, «что именно народ говорит» о бедности, о доме, о законах, о торговле, о пьянстве. Читая подряд две-три сотни пословиц на одну тему, можно постигнуть мнение народное, сквозь толщу метких и веселых слов увидеть золотой песок на дне, мудрость, отстоявшуюся в веках.

4

«На пословицу ни суда, ни расправы» — Даль не пытался, ему и в голову не приходило не то что пригладить пословицу, но — чего проще! — припрятать: в труде своем он отдавал народу то, чем владел, без оглядки и без утайки. Труд вышел из-под пера его неприглаженный, непричесанный — рыжими огненными вихрами торчали, бросаясь в глаза, будто дразня, речения вроде: «Царь гладит, а бояре скребут», «Попу да вору — все впору», «Господи прости, в чужую клеть пусти, пособи нагрести да вынести», «Барин за барина, мужик за мужика», «Хвали рожь в стогу, а барина в гробу». Это поместил в своем сборнике тот самый Даль, который призывал освобождать крестьян умеренно и аккуратно; тот самый, который советовал остерегаться слов «свобода», «воля» — они-де воспламеняют сердца, а в сборнике пословиц его: «Во всем доля, да воли ни в чем», «Воля велика, да тюрьма крепка», и тут же: «Поневоле конь гужи рвет, коли мочь не берет», «Терпит брага долго, а через край пойдет — не уймешь».

Люди, чье меткое и мудрое слово становилось пословицей, крестьяне русские, верили в бога и подчас не меньше, чем в бога, верили в надёжу-государя, веками повиновались барам и терпеливо сносили гнет и бесправие. Но эти же люди, неведомые творцы пословиц, всякий день убеждались, что милостив бог не ко всякому и что редко сбывается надежда на справедливость — «Бывает добро, да не всякому равно»; истощалось терпение — «Жди, как вол обуха!», шла брага через край — «Пока и мы человеки — счастье не пропало»; поднимались деревни, волости, губернии, присягали Стеньке и Пугачу, усадьбы барские горели, и города сдавались крестьянскому войску; дрожали в страхе шемяки-чиновники («Подьячий — породы собачьей; приказный — народ пролазный»), и поп-обирала («Попово брюхо из семи овчин сшито») прятался в своей кладовой между пузатыми мешками; новые пословицы рождались.

Осторожный Даль сотню повестушек готов был под спудом держать — пусть «гниют», лишь бы спать спокойно, а сотню пословиц из собрания своего выбросить не захотел, хотя и предвидел: «Сборник мой… мог бы сделаться небезопасным для меня» — и в том не ошибся. Даль ни одной пословицы выбросить не пожелал — тут дело взгляда, убеждения: Даль не придумывал народ с помощью пословиц, а показывал, как в пословицах, разных, нередко противоречивых, раскрывается народ. Даль здесь близок по взгляду Добролюбову, который тоже видел в пословицах «материал для характеристики народа». Любопытно: из одного и того же неиссякаемого источника, из Далева собрания, черпали запасы и Лев Толстой для речей любимца своего, покорного и умиротворенного «неделателя» Платона Каратаева, и участники революционного кружка, выбравшие из «Пословиц русского народа» самые крамольные, «кощунственные» и составившие из них агитационный (по Далю — «подстрекательский») раек.

5

Даль эту неисчерпаемость чувствовал и понимал — каждый в сборнике найдет свое. «В редьке пять еств: редечка триха, редечка ломтиха, редечка с маслом, редечка с квасом да редечка так», — народ неисчерпаем, и оттого так разна «ествами» острая редечка-пословица. В «Напутном» Даль писал: «Толковать остроту или намек, который читатель и сам понимает, — пошло и приторно… Самые читатели, как бы мало их ни нашлось, также не одинаковы, у всякого могут быть свои требования — не солнце, на всех не угреешь».

На всех Даль не угрел: начинается долгая, почти десятилетняя история напечатания «Пословиц русского народа».

«Будет ли, не будет ли когда напечатан сборник этот, с которым собиратель пестовался век свой, но, расставаясь с ним, как бы с делом конченным, не хочется покинуть его без напутного словечка» — такими строками открывает Даль предисловие к своему труду и прибавляет: «Вступление это написалось в 1853 году, когда окончена была разборка пословиц; пусть же оно остается и ныне, когда судьба сборника решилась и он напечатан». Наверно, не случайно захотелось Далю «оставить и ныне» (и тем самым навсегда) горестную тревогу — «будет ли, не будет ли когда»: тяжелую, неравную борьбу за то, чтобы итог тридцати пяти лет жизни и труда увидел свет, остался людям, из прожитого века своего не выкинешь — и хорошо обошлось, да все сердце жжет…

Академия наук, куда попал труд Даля, поручила высказать суждение о нем двум членам своим — академику Востокову и протоиерею Кочетову.

Отзыв Востокова не слишком подробен и не враждебен, хотя и не вполне благожелателен: рядом со справедливыми замечаниями об ошибочных толкованиях отдельных пословиц (Даль к мнению Востокова прислушался) неудовольствие из-за присутствия пословиц на религиозные темы — «Прилично ли?..». В целом же: «Собирателю надлежало бы пересмотреть и тщательно обработать свой труд, который, конечно, содержит в себе весьма много хорошего». Бесстрастный аккуратист-академик не поленился отметить пословицы переводные — и с какого языка, указал, выписал пословицы литературного происхождения — и автора назвал…

Пунктуалист!

То ли дело протоиерей-академик, вот про этого не скажешь «бесстрастный» — сколько пылу, задору; про этого не скажешь «критик», «недоброжелатель» — враг!.. Протоиерей был ученый человек, участвовал в составлении академического «Словаря церковнославянского и русского языка», издал первый на русском языке опыт «науки нравственного богословия»; но можно по-разному знать и любить свой язык, по-разному ценить самородки народного ума и слова, а также иметь разные суждения о нравственности народной.

«По моему убеждению, труд г. Даля есть 1) труд огромный, но 2) чуждый выборки и порядка; 3) в нем есть места, способные оскорбить религиозное чувство читателей; 4) есть изречения, опасные для нравственности народной; 5) есть места, возбуждающие сомнение и недоверие к точности их изложения. Вообще о достоинствах сборника г. Даля можно отозваться пословицею: в нем бочка меду да ложка дегтю; куль муки да щепотка мышьяку».

Эта «щепотка мышьяку» Даля особенно разозлила: он ее все забыть не мог и спустя почти десять лет писал в «Напутном»: «Нашли, что сборник этот и небезопасен, посягая на развращение нравов. Для большей вразумительности этой истины и для охранения нравов от угрожающего им развращения придумана и написана была, в отчете, новая русская пословица, не совсем складная, но зато ясная по цели: «Это куль муки и щепоть мышьяку».

Даже «огромность» труда, которая вроде бы могла быть Далю в заслугу поставлена, для протоиерея — грех: «Через это смешал назидание с развращением, веру с суеверием и безверием, мудрость с глупостью…»; смешал «глаголы премудрости божьей с изречениями мудрости человеческой» («сие не может не оскорблять религиозное чувство читателей»); «священные тексты им искалечены, или неверно истолкованы, или кощуннически соединены с пустословием народным».

«Соблазн приходит в мир… в худых книгах»… «Не без огорчения благочестивый христианин будет читать в книге г. Даля»… «К опасным для нравственности и набожности народной местам в книге г. Даля можно еще отнести»… Про мудрость народа, про благочестивую нравственность его — протоиерей походя, а как до дела — без обиняков: «Нет сомнения, что все эти выражения употребляются в народе, но народ глуп и болтает всякий вздор»; Далев труд есть «памятник народных глупостей» (а Даль-то полагал, что мудрости народной!).

Кочетовскому под стать — как сговорились (а может, и сговорились!) — отзыв «светского» цензора, коллежского советника Шидловского. Коллежскому советнику разыгрывать ученого мужа незачем, но мужа бдительного нелишне: он вслед за Кочетовым твердит об «оскорблении религиозных чувств», главное же, не упускает случая ухватить «вредную двусмысленность». Раздел «Ханжество», а пословица — «Всяк язык бога хвалит»; раздел «Закон», а пословица — «Два медведя в одной берлоге не уживутся». Само «соседство» иных изречений неуместно, ибо может вызвать смех, заключая в себе понятия, которые «не должны бы находиться в соприкосновении»: «У него руки долги (то есть власти много)» и следом «У него руки длинны (то есть он вор)» — разве допустимо? Нет, недопустимо, никак нельзя: «Пословицы и поговорки против православного духовенства, казны, власти вообще, службы, закона и судей, дворянства, солдат (?), крестьян (?) и дворовых людей не только бесполезны (!), но, смею сказать, исключительно вредны»…

И вот ведь прелюбопытная особенность ревностных «охранителей»: им дают на отзыв труд Даля, а они все норовят и в строках, и между строк «открыть» неблагонамеренность, тайный умысел самого Даля, так их и подмывает донести: «Если этот сборник есть плод трудов человека, окончившего курс учения в одном из высших воспитательных заведений в России, человека, много лет состоящего на службе…»; или: «Правительство заботится о том, чтобы издать более книг назидательных, способных просвещать народ, а г. Даль…» Даль отвечал потом в объяснительной записке: «Я не вижу, каким образом можно вменить человеку в преступление, что он собрал и записал, сколько мог собрать, различных народных изречений, в каком бы то ни было порядке. А между тем отзывы эти отзываются какими-то приговорами преступнику».

Барон Модест Андреевич Корф, директор публичной библиотеки (и он же — член негласного комитета для надзора за книгопечатанием), рассудил по-своему: поскольку цель Далева труда «собрать все», сборник следует напечатать «в полном его составе», но поскольку это было бы «совершенно противно» «попечению правительства об утверждении добрых нравов», сборник следует напечатать «в виде манускрипта… в нескольких только экземплярах» — и то «к напечатанию сборника можно приступить за отзывами цензуры и министерства народного просвещения», да вдобавок — «не иначе как с особого высочайшего соизволения». Прелюбопытнейшая мысль Корфа: «Сборник пословиц, в том виде как он задуман и исполнен г. Далем, есть книга, для которой должно желать не читателей (!), а ученых исследователей, не той публики, которая слепо верит во все печатное… а такой, которая умеет возделать и дурную почву (!)». Даль всему народу хотел возвратить взятые у него сокровища, а Корф предлагал (как милость!) держать труд Даля для нескольких ученых мужей под замком, в главных библиотеках.

Но и скопческий проект Корфа не был осуществлен: за малым дело — высочайшего соизволения не последовало. Император Николай, благосклонно принимавший поделки про глупую Моську, которая на владыку лает, и щедро награждавший придуманное «охранителями» «мнение народное», не пожелал видеть напечатанным труд, который ум, душу и опыт народа открывал в народном слове.

Смешно: Корф писал в отзыве, что в пословицах, народом созданных, «множество лжеучений и вредных начал», «опасных для нашего народа», — царь, барон, протоиерей пытались отвадить народ от того, к чему он в течение долгих веков приходил мыслью и сердцем. Царь, барон, протоиерей, коллежский советник пытались процедить сквозь свое решето народную мудрость, которую как самую великую ценность пытался уберечь Даль. «Гуси в гусли, утки в дудки, вороны в коробы, тараканы в барабаны, коза в сером сарафане; корова в рогоже — всех дороже».

Сборник «Пословицы русского народа» увидел свет лишь в начале шестидесятых годов. На титульном листе, под заголовком, Даль поставил: «Пословица несудима».

Следующая глава >

Русские народные пословицы и поговорки

  • «Дай» — так не слышит, а «на» — так услыхал.   »
  • «Есть» — словко как мед сладко, а «нет» — словко как полынь горько.   »
  • «На тате шапка горит!» — а тать и хвать за нее.   »
  • «Полно шутить, — сказал волк капкану, — пусти лапу-то!»   »
  • А богатый и на золото слезы льет.   »
  • А где слыхано — на вербе груша? А где видано — приказный добрый человек?   »
  • А нам что черт, что батька.   »
  • Авось да как-нибудь до добра не доведут.   »
  • Авось да небось доводят до того, что хоть брось.   »
  • Авось да небось на фронте брось.   »
  • Авось небосю родной брат.   »
  • Авоська веревку вьет, небоська петлю затягивает.   »
  • Авоськал, авоськал, да и доавоськался.   »
  • Аз да буки — да и конец науки.   »
  • Аз да буки избавят нас от скуки.   »
  • Аз, буки, веди страшат что медведи.   »
  • Азбука — к мудрости ступенька.   »
  • Азбука — наука, а ребятам бука.   »
  • Азбуки не знает, а читать садится.   »
  • Ай, ай, месяц май: тепл, а голоден!   »
  • Акулина Федосевна до чужих ребят милосердна.   »
  • Алмаз алмазом гранится, плут плутом губится.   »
  • Алтарю служить — от алтаря и жить.   »
  • Алтын серебра не ломит ребра.   »
  • Алтыном воюют, алтыном торгуют, а без алтына — горюют.   »
  • Алчешь чужого — потеряешь свое.   »
  • Аль забыли, как в старину любили?   »
  • Аль тебе в лесу леса мало?   »
  • Аль я виновата, что рубаха дыровата?   »
  • Аминем квашни не замесишь: молитву твори, да муку клади.   »
  • Аминем лихого не избудешь.   »
  • Аппетит от больного бежит, а к здоровому катится.   »
  • Аппетит приходит во время еды.   »
  • Апрель — с водой, а май — с травой.   »
  • Аптека не прибавит века.   »
  • Аркан — не таракан: зубов нет, а шею ест.   »
  • Артель атаманом крепка.   »
  • Артель дружбой крепка.   »
  • Артель порядком крепка.   »
  • Артельно воюешь, а в одиночку горюешь.   »
  • Артельный котел гуще кипит.   »
  • Артелью хорошо и недруга бить.   »
  • Аршин да кафтан да два на заплаты.   »
  • Ах и ох — не пособники.   »
  • Ах, да рукою мах — а на том реки не переехать.   »
  • Ах, мак, да зелен, хорош малый, да молод.   »
  • Ах-ах — а пособить нечем.   »
  • Ахи да охи не дадут подмоги.   »
  • Баня — мать вторая.   »
  • Баня — мать наша: кости распаришь, все тело поправишь.   »
  • Баня парит, баня правит.   »
  • Барам — бархат да кружева, а нашему брату — ни обуто, ни одето, ни ложкой задето.   »
  • Баранья шапка на бараньей голове.   »
  • Баре — грош пара.   »
  • Барин в поле полюет, мужик в поле горюет.   »
  • Барин говорит горлом, мужик — горбом.   »
  • Барину — телятина жарена, а мужику — хлебушка краюха да в ухо.   »
  • Барская ласка — до порога.   »
  • Барская милость — кисельная сытость.   »
  • Барская хворь — мужицкое здоровье.   »
  • Барский двор — хуже петли.   »
  • Барский приказчик и в лохани указчик.   »
  • Бархатный весь, а жальце есть.   »
  • Бары — те крупитчаты да сдобные; мужики — ржаные да с закалом.   »
  • Бары дерутся, а у холопов чубы болят.   »
  • Баснями закрома не заполнятся.   »
  • Баснями сыт не будешь.   »
  • Батька горбом, а сынок горлом.   »
  • Беглому — в поле воля.   »
  • Беглому одна дорога, а погонщику — сто.   »
  • Беда — глупости сосед.   »
  • Беда — что текучая вода: набежит да и схлынет.   »
  • Беда бедой, а еда едой.   »
  • Беда беду накликает.   »
  • Беда беду родит.   »
  • Беда вымучит, беда и выучит.   »
  • Беда да мука — та же наука.   »
  • Беда за бедой — как волна за волной.   »
  • Беда не дуда, станешь дуть — слезы идут.   »
  • Беда не страшит, а путь кажет.   »
  • Беда не ходит одна.   »
  • Беда привалила — ума не хватило.   »
  • Беда придет — и с ног собьет.   »
  • Беда придет — ум за разум зайдет.   »
  • Беда приходит пудами, а уходит золотниками.   »
  • Беда смиряет человека, а неправда людская губит.   »
  • Беда споро ходит.   »
  • Беда ум родит.   »
  • Беда ходит не по лесу, а по людям.   »
  • Беда! До беды семь лет: либо будет, либо нет.   »
  • Бедному жениться — и ночь коротка.   »
  • Бедному зятю и тесть не рад.   »
  • Бедному кусок — за целый ломоток.   »
  • Бедность и мудрого смиряет.   »
  • Бедность не грех, а до греха доводит.   »
  • Бедность не порок, а без шубы холодно.   »
  • Бедность не порок, а вдвое хуже.   »
  • Бедность плачет, богатство скачет.   »
  • Бедный молодец честью богат.   »
  • Бедный песни поет, а богатый только слушает.   »

«ПОСЛОВИЦЫ РУССКОГО НАРОДА»

1

«Собрание пословиц — это свод народной, опытной премудрости, цвет здорового ума, житейская правда народа», — пишет Даль; собирать и изучать пословицы — значит сделать «какой-нибудь свод и вывод, общее заключение о духовной и нравственной особенности народа, о житейских отношениях его». В творчестве народа привлекает Даля не только творчество («дар созиданья»), больше — созидатель, даром этим обладающий: народ.

Собирали пословицы и прежде. Еще в конце семнадцатого века составлен был свод «Повестей или пословиц всенароднейших», ибо они «зело потребны и полезны и всеми ведомы добре». В Далево время делу этому много и упрямо служил профессор Иван Михайлович Снегирев. У Снегирева накоплено было около десяти тысяч пословиц, он тоже видел в них отражение исторических событий, общественного и семейного быта, но полагал, что создавались пословицы в избранном, «высшем» кругу, народ же лишь принимал и распространял мудрые речения, открывая в них «сродные русскому добродушие, милосердие, терпение». Митрополит Евгений, один из тогдашних духовных владык, назвал книгу Снегирева «курсом национальной морали»; владыка светский, государь Николай Павлович пожаловал автора бриллиантовым перстнем. Снегирев — серьезный ученый, но он не исследовал пословицы, чтобы узнать и понять свой народ, он полагал, что знает народ и понимает его, и, из этого исходя, собирал (подбирал!) пословицы. Снегиревские сборники называются «Русские в своих пословицах» и (позднейший) «Русские народные пословицы» — заголовки по существу отличны от Далева: «Пословицы русского народа».

Снегирев (каковы бы ни были взгляды его) — ученый, для него пословицы распространены в народе, проверены и обточены веками; находились люди, пытавшиеся распространять в народе пословицы. Смешно, однако, по-своему и знаменательно: попытка насадить в народе пословицу — признание ее силы и действенности.

Екатерина Вторая (которая и русского-то не знала толком) с помощью секретарей сочиняла «сентенции» вроде «Милость — хранитель государева» или «Где любовь нелицемерная, тут надежда верная». Уже при Дале, в конце сороковых годов, какой-то анекдотический Кованько через министра Уварова поднес царю нелепый сборник «Старинная пословица вовек не сломится, или Опытное основание народного мудрословия в двух частях», в коем «изложение есть одной великой мысли духа народного» — любви к государю; назвать пословицами измышления автора невозможно: «Собака на владыку лает, чтоб сказали: ай, Моська, знать, она сильна, коль лает на слона» (высочайше приказано было выпустить книгу вторым изданием).

Ничуть не хотим умалить ученых заслуг Снегирева (кстати, высоко ценимого Далем), но в его взгляде — «С пословицы совлекли ее царственно-жреческое облачение и одели ее в рубище простолюдина и вмешали ее в толпу черни» — и в попытках «свыше» внедрить пословицу в народ есть нечто подспудно общее; оно, это общее, в корне противоречит Далеву убеждению, что пословицы народом созданы и лишь в народе существуют: «Признавая пословицу и поговорку за ходячую монету, очевидно, что надо идти по них туда, где они ходят; и этого убеждения я держался в течение десятков лет, записывая все, что удавалось перехватить на лету в устной беседе» («ходить по них», по пословицы, — сказано все равно, что «по грибы», — уже в этом оттенке приоткрывается способ Далева собирательства!).

2

Нет, Даль не пренебрег трудами предшественников, в «Напутном» к собранию своему он поминает добрым словом и Снегирева, и Княжевича, издавшего в 1822 году «Полное собрание русских пословиц и поговорок», и других радетелей на общем с ним поприще, поминает даже старинного пиита Ипполита Богдановича с его попытками превратить пословицу в «кондитерскую премудрость» («Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит» у Богдановича превратилось в: «Кормленый волк не будет пес — корми его, а он глядит на лес»), поминает Крылова и Грибоедова, поскольку «включал в сборник свой» те их изречения, которые ему приходилось «слышать в виде пословиц», но основной источник труда его не печатные сборники, а «живой русский язык», «по который ходил» он туда, где жил нетронутым, неискаженным язык этот, — в самый народ.

«В собрании Княжевича (1822) всего 5300 (с десятками) пословиц; к ним прибавлено И. М. Снегиревым до 4000; из всего этого числа мною устранено вовсе или не принято в том виде, как они напечатаны, до 3500; вообще же из книг или печати взято мною едва ли более 6000, или около пятой доли моего сборника. Остальные взяты из частных записок и собраны по наслуху, в устной беседе». В собрании Даля более тридцати тысяч пословиц, а точно — 30 130.

Пословицы в труде Даля нередко противоречивы: об одном предмете народ подчас мыслит по-разному: «Мудрено, что тело голо, а шерсть растет — мудреней того». Народ в царя верил: «Без царя — земля вдова», но все же «Государь — батька, а земля — матка», и тут же опыт-подсказка: «До неба высоко, до царя далеко», «Царю из-за тына не видать». Народ в бога верил: «Что богу угодно, то и пригодно», но все же «Бог и слышит, да не скоро скажет», и опыт-подсказка: «На бога надейся, а сам не плошай!» Народ в правду верил: «Кто правду хранит, того бог наградит», но все же «У всякого Павла своя правда», и опыт-подсказка: «Правду говорить — никому не угодить», «Правда в лаптях; а кривда хоть и в кривых, да в сапогах». Даль объяснял: «Самое кощунство, если бы оно где и встретилось в народных поговорках, не должно пугать нас: мы собираем и читаем пословицы не для одной только забавы и не как наставления нравственные, а для изучения и розыска, посему мы и хотим знать все, что есть».

3

Труд Даля, вопреки названию, — не одни пословицы; подзаголовок разъясняет: «Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, прибауток, загадок, поверий и проч.». В «Напутном» Даль толкует: пословица — «коротенькая притча», «суждение, приговор, поучение, высказанное обиняком и пущенное в оборот, под чеканом народности»; поговорка — «окольное выражение, переносная речь, простое иносказание, обиняк, способ выражения, но без притчи, без суждения, заключения, применения; это одна первая половина пословицы» («Поговорка — цветочек, а пословица — ягодка») и т. д. Но мы, не покидая окончательно разговора о составе, поспешим к построению труда его.

Немногочисленные и необъемные собрания Далевых предшественников строились обычно «по азбучному порядку». Встречались, впрочем, и редкие исключения: известный ученый Востоков, к примеру, небольшой рукописный свод имевшихся у него пословиц расположил в порядке «предметном», выбирая из несметного богатства изреченных сокровищ те, что открывали «добродетели» человеческие. Сам перечень «добродетелей» необычайно характерен: осторожность, рассудительность, бережливость, умеренность, благонравие; как хотелось, должно быть, все это узреть в народе и как не укладывалось в «добродетели», заранее вписанные в тетрадочку Востоковым, то, что думал, чувствовал и отчеканил в изречения народ!..

Новизна построения Далева труда не в том, что «предметный порядок» расположения пословиц никому прежде в голову не приходил, а в том, что Даль не к определенным понятиям подбирал пословицы, а шел наоборот: собранные тысячи разделил по содержанию и смыслу. Не всегда удачно (подчас пословица может быть отнесена не к одному — к нескольким разрядам, подчас одна пословица встречается и в нескольких разрядах), но это мелочи, издержки, главного Даль добился: «народный быт вообще, как вещественный, так и нравственный», в труде его открывается.

Даль сознавал возможные издержки: «Принятый мною способ распределения допускает бесконечное разнообразие в исполнении… Смотря по полноте или обширности, частности и общности толкования пословицы, можно ее перемещать из одного разряда в другой сколько угодно и еще утверждать, что она не на месте». Но, посмеивался Даль, «расстричь их и расположить в азбучном порядке может всякий писарь» и тем самым доставить образованному обществу забавную игру: «загадывать на память пословицы и справляться, есть ли они в сборнике». Издержки Даль сознавал и упреки предвидел, однако он в правоте своей был твердо и неколебимо убежден, он убежден был, что в главном не ошибся: «Обычно сборники эти издаются в азбучном порядке, по начальной букве пословицы. Это способ самый отчаянный, придуманный потому, что не за что более ухватиться. Изречения нанизываются без всякого смысла и связи, по одной случайной и притом нередко изменчивой внешности. Читать такой книги нельзя: ум наш дробится и утомляется на первой странице пестротой и бессвязностью каждой строки; приискать, что понадобилось, нельзя; видеть, что говорит народ о той либо другой стороне житейского быта, нельзя; сделать какой-нибудь вывод, общее заключение о духовной и нравственной особенности народа, о житейских отношениях его, высказавшихся в пословицах и поговорках, нельзя; относящиеся к одному и тому же делу, однородные, неразлучные по смыслу пословицы разнесены далеко врознь, а самые разнородные поставлены сподряд…»

Вот пример простой (ничтожный даже, если на Далевы несметные запасы поглядеть), но «У бедного и два гроша — куча хороша»: выпишем у Даля полтора десятка пословиц и поговорок, чтобы лучше строение труда его понять. Вот они — сначала по азбучному порядку:

Б — «Богатство с деньгами, голь с весельем»

В — «Вино надвое растворено: на веселье и на похмелье»

Г — «Где закон, там и обида»

Д — «Дуга золоченая, сбруя ременная, а лошадь некормленая»

Е — «Ехал наживать, а пришлось и свое проживать»

Ж — «Житье — вставши да за вытье»

К — «Кто законы пишет, тот их и ломает»

М — «Муж пьет — полдома горит, жена пьет — весь дом горит»

Н — «Небом покрыто, полем огорожено»

О — «Одна рюмка на здоровье, другая на веселье, третья на вздор»

П — «Продорожил, ничего не нажил, а продешевил да два раза оборотил»

Р — «Рубище не дурак, а золото не мудрец»

С — «Свой уголок — свой простор»

Т — «Торг — яма: стой прямо; берегись, не ввались, упадешь — пропадешь»

Ч — «Что мне законы, были бы судьи знакомы»

Каждое изречение по-своему метко, умно, однако все вместе они пока ни о чем не говорят — они разобщены: просто выписанные подряд полтора десятка народных изречений. Но вот те же пословицы и поговорки как они у Даля — по содержанию и смыслу:

Достаток — убожество

«Житье — вставши да за вытье»

«Богатство с деньгами, голь с весельем»

«Рубище не дурак, а золото не мудрец»

Двор — дом — хозяйство

«Свой уголок — свой простор»

«Небом покрыто, полем огорожено»

«Дуга золоченая, сбруя ременная, а лошадь некормленая»

Закон

«Где закон, там и обида»

«Кто законы пишет, тот их и ломает»

«Что мне законы, были бы судьи знакомы»

Торговля

«Продорожил, ничего не нажил, а продешевил да два раза оборотил».

«Ехал наживать, а пришлось и свое проживать»

«Торг — яма: стой прямо; берегись, не ввались, упадешь — пропадешь»

Пьянство

«Вино надвое растворено: на веселье и на похмелье»

«Муж пьет — полдома горит, жена пьет — весь дом горит»

«Одна рюмка на здоровье, другая на веселье, третья на вздор»

Признаемся: не случайно именно из этих разделов Далева сборника выписали мы примеры, — помним, что Даль на сотнях пословиц раскрыл перед деятелями Географического общества семейный быт на Руси; судя по одному из писем его, он предполагал также, основываясь на пословицах, показать, «что именно народ говорит» о бедности, о доме, о законах, о торговле, о пьянстве. Читая подряд две-три сотни пословиц на одну тему, можно постигнуть мнение народное, сквозь толщу метких и веселых слов увидеть золотой песок на дне, мудрость, отстоявшуюся в веках.

4

«На пословицу ни суда, ни расправы» — Даль не пытался, ему и в голову не приходило не то что пригладить пословицу, но — чего проще! — припрятать: в труде своем он отдавал народу то, чем владел, без оглядки и без утайки. Труд вышел из-под пера его неприглаженный, непричесанный — рыжими огненными вихрами торчали, бросаясь в глаза, будто дразня, речения вроде: «Царь гладит, а бояре скребут», «Попу да вору — все впору», «Господи прости, в чужую клеть пусти, пособи нагрести да вынести», «Барин за барина, мужик за мужика», «Хвали рожь в стогу, а барина в гробу». Это поместил в своем сборнике тот самый Даль, который призывал освобождать крестьян умеренно и аккуратно; тот самый, который советовал остерегаться слов «свобода», «воля» — они-де воспламеняют сердца, а в сборнике пословиц его: «Во всем доля, да воли ни в чем», «Воля велика, да тюрьма крепка», и тут же: «Поневоле конь гужи рвет, коли мочь не берет», «Терпит брага долго, а через край пойдет — не уймешь».

Люди, чье меткое и мудрое слово становилось пословицей, крестьяне русские, верили в бога и подчас не меньше, чем в бога, верили в надёжу-государя, веками повиновались барам и терпеливо сносили гнет и бесправие. Но эти же люди, неведомые творцы пословиц, всякий день убеждались, что милостив бог не ко всякому и что редко сбывается надежда на справедливость — «Бывает добро, да не всякому равно»; истощалось терпение — «Жди, как вол обуха!», шла брага через край — «Пока и мы человеки — счастье не пропало»; поднимались деревни, волости, губернии, присягали Стеньке и Пугачу, усадьбы барские горели, и города сдавались крестьянскому войску; дрожали в страхе шемяки-чиновники («Подьячий — породы собачьей; приказный — народ пролазный»), и поп-обирала («Попово брюхо из семи овчин сшито») прятался в своей кладовой между пузатыми мешками; новые пословицы рождались.

Осторожный Даль сотню повестушек готов был под спудом держать — пусть «гниют», лишь бы спать спокойно, а сотню пословиц из собрания своего выбросить не захотел, хотя и предвидел: «Сборник мой… мог бы сделаться небезопасным для меня» — и в том не ошибся. Даль ни одной пословицы выбросить не пожелал — тут дело взгляда, убеждения: Даль не придумывал народ с помощью пословиц, а показывал, как в пословицах, разных, нередко противоречивых, раскрывается народ. Даль здесь близок по взгляду Добролюбову, который тоже видел в пословицах «материал для характеристики народа». Любопытно: из одного и того же неиссякаемого источника, из Далева собрания, черпали запасы и Лев Толстой для речей любимца своего, покорного и умиротворенного «неделателя» Платона Каратаева, и участники революционного кружка, выбравшие из «Пословиц русского народа» самые крамольные, «кощунственные» и составившие из них агитационный (по Далю — «подстрекательский») раек.

5

Даль эту неисчерпаемость чувствовал и понимал — каждый в сборнике найдет свое. «В редьке пять еств: редечка триха, редечка ломтиха, редечка с маслом, редечка с квасом да редечка так», — народ неисчерпаем, и оттого так разна «ествами» острая редечка-пословица. В «Напутном» Даль писал: «Толковать остроту или намек, который читатель и сам понимает, — пошло и приторно… Самые читатели, как бы мало их ни нашлось, также не одинаковы, у всякого могут быть свои требования — не солнце, на всех не угреешь».

На всех Даль не угрел: начинается долгая, почти десятилетняя история напечатания «Пословиц русского народа».

«Будет ли, не будет ли когда напечатан сборник этот, с которым собиратель пестовался век свой, но, расставаясь с ним, как бы с делом конченным, не хочется покинуть его без напутного словечка» — такими строками открывает Даль предисловие к своему труду и прибавляет: «Вступление это написалось в 1853 году, когда окончена была разборка пословиц; пусть же оно остается и ныне, когда судьба сборника решилась и он напечатан». Наверно, не случайно захотелось Далю «оставить и ныне» (и тем самым навсегда) горестную тревогу — «будет ли, не будет ли когда»: тяжелую, неравную борьбу за то, чтобы итог тридцати пяти лет жизни и труда увидел свет, остался людям, из прожитого века своего не выкинешь — и хорошо обошлось, да все сердце жжет…

Академия наук, куда попал труд Даля, поручила высказать суждение о нем двум членам своим — академику Востокову и протоиерею Кочетову.

Отзыв Востокова не слишком подробен и не враждебен, хотя и не вполне благожелателен: рядом со справедливыми замечаниями об ошибочных толкованиях отдельных пословиц (Даль к мнению Востокова прислушался) неудовольствие из-за присутствия пословиц на религиозные темы — «Прилично ли?..». В целом же: «Собирателю надлежало бы пересмотреть и тщательно обработать свой труд, который, конечно, содержит в себе весьма много хорошего». Бесстрастный аккуратист-академик не поленился отметить пословицы переводные — и с какого языка, указал, выписал пословицы литературного происхождения — и автора назвал…

Пунктуалист!

То ли дело протоиерей-академик, вот про этого не скажешь «бесстрастный» — сколько пылу, задору; про этого не скажешь «критик», «недоброжелатель» — враг!.. Протоиерей был ученый человек, участвовал в составлении академического «Словаря церковнославянского и русского языка», издал первый на русском языке опыт «науки нравственного богословия»; но можно по-разному знать и любить свой язык, по-разному ценить самородки народного ума и слова, а также иметь разные суждения о нравственности народной.

«По моему убеждению, труд г. Даля есть 1) труд огромный, но 2) чуждый выборки и порядка; 3) в нем есть места, способные оскорбить религиозное чувство читателей; 4) есть изречения, опасные для нравственности народной; 5) есть места, возбуждающие сомнение и недоверие к точности их изложения. Вообще о достоинствах сборника г. Даля можно отозваться пословицею: в нем бочка меду да ложка дегтю; куль муки да щепотка мышьяку».

Эта «щепотка мышьяку» Даля особенно разозлила: он ее все забыть не мог и спустя почти десять лет писал в «Напутном»: «Нашли, что сборник этот и небезопасен, посягая на развращение нравов. Для большей вразумительности этой истины и для охранения нравов от угрожающего им развращения придумана и написана была, в отчете, новая русская пословица, не совсем складная, но зато ясная по цели: «Это куль муки и щепоть мышьяку».

Даже «огромность» труда, которая вроде бы могла быть Далю в заслугу поставлена, для протоиерея — грех: «Через это смешал назидание с развращением, веру с суеверием и безверием, мудрость с глупостью…»; смешал «глаголы премудрости божьей с изречениями мудрости человеческой» («сие не может не оскорблять религиозное чувство читателей»); «священные тексты им искалечены, или неверно истолкованы, или кощуннически соединены с пустословием народным».

«Соблазн приходит в мир… в худых книгах»… «Не без огорчения благочестивый христианин будет читать в книге г. Даля»… «К опасным для нравственности и набожности народной местам в книге г. Даля можно еще отнести»… Про мудрость народа, про благочестивую нравственность его — протоиерей походя, а как до дела — без обиняков: «Нет сомнения, что все эти выражения употребляются в народе, но народ глуп и болтает всякий вздор»; Далев труд есть «памятник народных глупостей» (а Даль-то полагал, что мудрости народной!).

Кочетовскому под стать — как сговорились (а может, и сговорились!) — отзыв «светского» цензора, коллежского советника Шидловского. Коллежскому советнику разыгрывать ученого мужа незачем, но мужа бдительного нелишне: он вслед за Кочетовым твердит об «оскорблении религиозных чувств», главное же, не упускает случая ухватить «вредную двусмысленность». Раздел «Ханжество», а пословица — «Всяк язык бога хвалит»; раздел «Закон», а пословица — «Два медведя в одной берлоге не уживутся». Само «соседство» иных изречений неуместно, ибо может вызвать смех, заключая в себе понятия, которые «не должны бы находиться в соприкосновении»: «У него руки долги (то есть власти много)» и следом «У него руки длинны (то есть он вор)» — разве допустимо? Нет, недопустимо, никак нельзя: «Пословицы и поговорки против православного духовенства, казны, власти вообще, службы, закона и судей, дворянства, солдат (?), крестьян (?) и дворовых людей не только бесполезны (!), но, смею сказать, исключительно вредны»…

И вот ведь прелюбопытная особенность ревностных «охранителей»: им дают на отзыв труд Даля, а они все норовят и в строках, и между строк «открыть» неблагонамеренность, тайный умысел самого Даля, так их и подмывает донести: «Если этот сборник есть плод трудов человека, окончившего курс учения в одном из высших воспитательных заведений в России, человека, много лет состоящего на службе…»; или: «Правительство заботится о том, чтобы издать более книг назидательных, способных просвещать народ, а г. Даль…» Даль отвечал потом в объяснительной записке: «Я не вижу, каким образом можно вменить человеку в преступление, что он собрал и записал, сколько мог собрать, различных народных изречений, в каком бы то ни было порядке. А между тем отзывы эти отзываются какими-то приговорами преступнику».

Барон Модест Андреевич Корф, директор публичной библиотеки (и он же — член негласного комитета для надзора за книгопечатанием), рассудил по-своему: поскольку цель Далева труда «собрать все», сборник следует напечатать «в полном его составе», но поскольку это было бы «совершенно противно» «попечению правительства об утверждении добрых нравов», сборник следует напечатать «в виде манускрипта… в нескольких только экземплярах» — и то «к напечатанию сборника можно приступить за отзывами цензуры и министерства народного просвещения», да вдобавок — «не иначе как с особого высочайшего соизволения». Прелюбопытнейшая мысль Корфа: «Сборник пословиц, в том виде как он задуман и исполнен г. Далем, есть книга, для которой должно желать не читателей (!), а ученых исследователей, не той публики, которая слепо верит во все печатное… а такой, которая умеет возделать и дурную почву (!)». Даль всему народу хотел возвратить взятые у него сокровища, а Корф предлагал (как милость!) держать труд Даля для нескольких ученых мужей под замком, в главных библиотеках.

Но и скопческий проект Корфа не был осуществлен: за малым дело — высочайшего соизволения не последовало. Император Николай, благосклонно принимавший поделки про глупую Моську, которая на владыку лает, и щедро награждавший придуманное «охранителями» «мнение народное», не пожелал видеть напечатанным труд, который ум, душу и опыт народа открывал в народном слове.

Смешно: Корф писал в отзыве, что в пословицах, народом созданных, «множество лжеучений и вредных начал», «опасных для нашего народа», — царь, барон, протоиерей пытались отвадить народ от того, к чему он в течение долгих веков приходил мыслью и сердцем. Царь, барон, протоиерей, коллежский советник пытались процедить сквозь свое решето народную мудрость, которую как самую великую ценность пытался уберечь Даль. «Гуси в гусли, утки в дудки, вороны в коробы, тараканы в барабаны, коза в сером сарафане; корова в рогоже — всех дороже».

Сборник «Пословицы русского народа» увидел свет лишь в начале шестидесятых годов. На титульном листе, под заголовком, Даль поставил: «Пословица несудима».

Следующая глава >

   Владимир Иванович Даль известен широкому кругу читателей прежде всего как создатель знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» – богатейшей сокровищницы русского слова.
   Не менее примечательным трудом Даля является его сборник «Пословицы русского народа», включающий более тридцати тысяч пословиц, поговорок и метких слов.
   Удивительно происхождение великого ученого, хотя в те далекие времена многие европейцы – немцы, французы, скандинавы – считали за благо перейти на службу русскому царю и новому отечеству.
   Писатель, этнограф, лингвист, врач, Владимир Иванович Даль родился 22 ноября (по старому стилю – 10 ноября) 1801 года в Луганске Екатеринославской губернии. Отец – Иоганн Христиан Даль – датчанин, принявший российское подданство, был врачом, лингвистом и богословом, мать – Мария Христофоровна Даль (урожденная Фрейтаг) – полунемка-полуфранцуженка. Отец Даля стал патриотом всего русского. Полюбив Россию, он и в своих детях стремился развить любовь к русскому языку, культуре, искусству.
   В 1814 году Владимир Даль поступил в Петербургский Морской кадетский корпус. Окончил курс, служил во флоте в Николаеве, затем – в Кронштадте. Выйдя в отставку, поступил на медицинский факультет Дерптского университета, окончил его в 1829 году и стал хирургом-окулистом.
   И снова – военная служба. В 1828 году началась двухлетняя русско-турецкая война, и Даля призвали в армию. Он участвовал в переходе русской армии через Балканы, непрерывно оперируя раненых в палаточных госпиталях и непосредственно на полях сражений. Дарование Даля-хирурга высоко оценивал выдающийся русский хирург Пирогов. В 1831-м, во время похода против поляков, Владимир Иванович отличился при переправе через Вислу. Он впервые применил электрический ток во взрывном деле, заминировав переправу и подорвав ее после отступления русских войск за реку. За это император Николай I наградил В. И. Даля орденом – Владимирским крестом в петлице.
   Собирать слова и выражения русского народного языка Даль начал с 1819 года. Еще в Морском корпусе он занимался литературой, писал стихи. Проезжая однажды по Новгородской губернии, он записал заинтересовавшее его слово «замолаживать» («иначе пасмурнеть, клониться к ненастью»). И с тех пор, странствуя по огромным просторам России, Владимир Иванович не расставался со своими записями, пополняя их новыми словами, меткими изречениями, пословицами и поговорками, накопив и обработав к концу жизни двести тысяч слов!
   Необходимо особо отметить его знакомство и дружбу с Пушкиным. В этом немалую роль сыграли работа Даля над словарем и собирание им пословиц. Даль и позднее вспоминал о том, с каким энтузиазмом Пушкин говорил о богатстве русских пословиц. По свидетельствам современников, великий поэт, собственно, и укрепил Даля в его намерении собирать словарь живого народного языка.
   Александр Сергеевич и Владимир Иванович не раз делили тяготы нелегких путешествий по дорогам России, ездили по местам пугачевских походов.
   В трагические январские дни 1837 года Даль, как близкий друг и как врач, принял самое деятельное участие в уходе за смертельно раненным Пушкиным. Именно к Далю были обращены слова умирающего: «Жизнь кончена…» Ему благодарный поэт подарил перстень-талисман. Даль оставил записки о последних часах жизни Александра Сергеевича.
   В 1832 году были опубликованы обработанные Далем «Русские сказки. Пяток первый». Однако вскоре книгу запретили, а автора арестовали. Только по просьбе В. А. Жуковского, в то время воспитателя наследника престола, Даль был освобожден. Но печататься под своим именем он уже не мог и подписывался псевдонимом Казак Луганский. Именно под этим псевдонимом была издана одна из любимейших сказок нашего детства – «Курочка Ряба».
   Произведения Даля пестрят пословицами, поговорками. Иногда вместо развернутой характеристики героя дана его оценка только в пословице: «Ему… не приходилось бы жить так – от утра до вечера, а помянуть нечего; неделя прошла, до нас не дошла». Или: «Не учили, пока поперек лавочки ложился, а во всю вытянулся – не научишь»; «Кто кого сможет, тот того и гложет».
   Вышедшие почти в одно время «Пословицы русского народа» (1862) и «Толковый словарь» (1864) обогатили русскую культуру и литературу.
   В предисловии к книге пословиц Даль писал: «Источниками же или запасом для сборника послужили: два или три печатных сборника прошлого века, собрания Княжевича, Снегирева, рукописные листки и тетрадки, сообщенные с разных сторон, и – главнейше – живой русский язык, а более – речь народа».
   Надо отметить, что и до Даля, еще в XVIII веке, собирались и издавались пословицы и поговорки русского народа. В качестве примеров можно привести «Письмовник» Н. Курганова (1769), «Собрание 4291 древних российских пословиц», приписываемое профессору Московского университета Барсову (1770), сборник «Русские пословицы» И. Богдановича (1785). Первое значительное исследование о русских пословицах – труд И. М. Снегирева «Русские в своих пословицах» (1831–1834). В середине XIX века главными сводами пословиц и поговорок считались сборники И. М. Снегирева (1848, 1857) и сборник пословиц, извлеченных из книг и рукописей и изданных в 1854 году Ф. И. Буслаевым.
   Однако именно Далю принадлежит честь стать наиболее точным, глубоким и верным исследователем устного народного творчества.
   Собранный Далем обширный материал заставил его сгруппировать пословицы в сборнике по рубрикам, разделам. Эти рубрики нередко объединяют противоположные явления жизни, понятия и т. п., например «добро – зло», «радость – горе», «вина – заслуга»; причем всему дается в пословицах оценка, ведь они выражают сокровенные суждения народа.
   В пословицах, опубликованных Далем, раскрываются моральные и этические идеалы русского человека, семейные и общественные отношения, бытовой уклад, черты характера.
   Глубокая мудрость, тонкая наблюдательность, ясный разум народа определили наиболее выразительные пословицы и поговорки о грамоте, учении, уме, о способностях и толковости людей. Пословицы осуждают болтунов, сварливых и глупых, любителей поскандалить, чванливых, чрезмерно гордых людей.
   Многие пословицы говорили о крестьянском мире, о совместном труде, силе сельской общины. «Собором и черта поборешь», – утверждала пословица. «Что мир порядил, то и Бог рассудил», «Мир заревет, так лесы стонут», «Дружно – не грузно, а врозь – хоть брось», «Миром всякое дело решишь»…
   В предлагаемую читателю книгу вошла лишь малая часть из обширного собрания пословиц и поговорок Даля. Они о любви, о дружбе, о счастье, о богатстве, о труде и праздности, о жизни и смерти, об одиночестве, об удаче. Обратите внимание, как свежо, современно звучат они!
   А сколько в сегодняшнем русском языке устойчивых словосочетаний, о происхождении которых мы уже не задумываемся, но которые имеют вполне определенный источник. Кто не слышал вполне современного выражения: «Дело в шляпе». Оно – из сборника Даля, и пошло от жребия, который клали в шляпу, а затем тянули из нее.
   Почти в каждом разделе «Пословиц русского народа» Даля можно столкнуться с противоречивостью материалов. И это естественно – ведь и реальная жизнь полна противоречий. Здесь очень важно различать оттенки, а также меру глубины пословиц и поговорок. Ведь рождались они порой под влиянием эмоций, а не только многолетних наблюдений и опыта.
   Прочитаем пословицы, характеризующие положение женщины в семье. Многие из них имеют корни в «Домострое»: «Бабе дорога от печи до порога», «Курица не птица, баба не человек», «У бабы волос долог, ум короток». Но наряду с ними уже звучат иные, нового толка: «Муж – голова, жена – душа», «Женский ум лучше всяких дум», «Худо дело, коли жена не велела».
   Встречаются, например, пословицы, критикующие русскую работу и восхваляющие, по сравнению с ней, немецкую или английскую. Однако таких немного; более тех, в которых и отмечаются достоинства, свойственные другим народам, и высоко оцениваются свои способности. Эту черту народного сознания тонко уловил Н. С. Лесков, развивший пословицы о мастерстве русского человека в рассказ о Левше, подковавшем английскую блоху.
   Именно противоположность, неоднозначность некоторых пословиц создает ощущение спора народа с самим собой обо всех сторонах жизни.
   Величайшая заслуга Даля – беспристрастное и правдивое, вплоть до беспощадного, раскрытие материала. Его сборник пословиц дал честную, объективную картину действительности и выразительно охарактеризовал мировоззрение народа.
   Рукопись сборника была подвергнута жесткой цензуре. Некоторые отзывы об этой работе фактически обвиняли Даля в антиправительственной пропаганде, в расшатывании основ и устоев светской власти и православия. Не получил одобрения сборник пословиц и в Академии наук. Политический характер обвинений, предъявленных Далю, превращал его чуть ли не в противника царской власти, которым он никогда не был. Изданию книги воспротивился сам Николай I, сочтя ее «вредной».
   К середине 1850-х годов Даль совершенно потерял надежду издать «Пословицы русского народа». Ясно сознавая, как честный ученый, значение собранного им материала и понимая, что возможная пропажа рукописи будет невозвратимой потерей, Владимир Иванович решил создать несколько рукописных копий. Он подарил эти копии своим друзьям, в частности Александру Николаевичу Аксакову.
   Возможность для опубликования труда Даля открылась только при ослаблении цензуры в годы общественного подъема конца 50-х – начала 60-х годов.
   Изданные Императорским обществом истории и древностей российских при Московском университете, «Пословицы русского народа» сразу заняли видное место в русской и мировой науке. Это издание было воспринято видными деятелями русской культуры как ценный и значительный вклад в литературу – на сборник пословиц стали смотреть как на сокровищницу народной мудрости и богатств народного языка.
   Внимание и интерес к «Пословицам русского народа» были очень велики. Сборник довольно быстро стал библиографической редкостью, и за него приходилось платить большие по тому времени деньги. В 1877 году Л. Н. Толстой просил московского публициста, критика, философа Н. Н. Страхова достать для него сборник пословиц Даля, но это оказалось делом нелегким. «Оказывается, что это одна из самых любимых русскими читателями книг», – писал в ответ Страхов.
   Выдающиеся русские писатели рекомендовали книгу Даля для публичных библиотек и сами нередко использовали ее в своей творческой деятельности; эта книга указана, например, в описи библиотеки Н. А. Некрасова.
   В произведениях классической русской литературы встречается немало пословиц. Несомненно, А. Н. Островский, М. Е. Салтыков-Щедрин и другие писатели черпали пословицы и из самой жизни, и из собрания Даля, как наиболее полного, точного и авторитетного источника.
   Очень ценил и любил пословицы Л. Н. Толстой. Их в его произведениях и письмах – великое множество; они органично входят в текст и помогают ясному и образному изложению мысли. Среди заготовок Толстого находят пословиц еще больше; в частности, в рукописях, содержащих характеристику Платона Каратаева, выписаны пословицы из сборника Даля.
   Именно из этой книги Л. Н. Толстой выбирал пословицы и поговорки, готовя свой сборник народных пословиц. Выписки для этого так и не осуществившегося сборника содержатся в записной книжке № 12 за 1880 год.
   Великий русский писатель-сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин так писал в редакцию «Вестника Европы» в связи с названиями «головотяпы», «моржееды» и другими, введенными им в главу «О корени происхождения» в «Истории одного города»: «Не спорю, может быть, это и вздор, но утверждаю, что ни одно из этих названий не вымышлено мною, и ссылаюсь в этом случае на Даля, Сахарова и других любителей русской народности».
   Сборник В. И. Даля «Пословицы русского народа» сохранял современное звучание, переходя из десятилетия в десятилетие. В. И. Даль умер в 1872 году. Переиздания, осуществленные после его смерти, неизменно встречали одобрение и внимательное отношение самой широкой читательской аудитории.
   Старинные пословицы и поговорки продолжают жить и сейчас, применяются к современным событиям, характеризуют современных людей, воплощая великий творческий потенциал и вечную мудрость народа.
   Юрий КИРИЛЕНКО

   Жить – Богу служить. В мале Бог, и в велике Бог.
   Бог не в силе, а в правде. Не в силе Бог, а в правде.
   Сила Господня в немощи (или: в немощах) совершается.
   Что Богу не угодно, то и не сильно (или: не годно).
   У Бога милости много. Бог на милость не убог.
   У Бога всего много.
   Милостив Бог, а я, по его милости, не убог.
   Божья вода по божьей земле бежит.
   Божья роса божью землю кропит.
   Ни отец до детей, как Бог до людей.
   Друг обо друге, а Бог обо всех (печется).
   Всяк про себя, а Господь про всех.
   Не по грехам нашим Господь милостив.
   Бог напитал, никто не видал (прибавка: а кто и видел, тот не обидел).
   Бог пристанет (или: наставит) и пастыря приставит.
   Даст Бог день, даст Бог и пищу.
   После стрижки Господь на овец теплом пахнёт.
   Бог не как свой брат, скорее поможет
   (или: проси, так поможет).
   Бог поберег вдоль и поперек.
   Бог полюбит, так не погубит.
   У Бога для праведных места много.
   С Богом пойдешь – до блага дойдешь (к добру путь, или: добрый путь найдешь).
   На Бога положишься, не обложишься.
   Бог пути кажет.
   Человек ходит, Бог водит.
   Отстанет Бог, покинут и добрые люди.
   Кто к Богу, к тому и Бог.
   Кто любит Бога, добра получит много.
   Любящих и Бог любит.
   Бог не дремлет – все слышит.
   Тот не унывает, кто на Бога уповает.
   Коли Бог по нас, то никто на нас (или: против нас).
   Чего Бог не нашлет, того человек не понесет.
   Все в мире творится не нашим умом, а Божьим судом.
   Божьи невольники счастливы.
   Грозную тучу Бог пронесет.
   Человек так, да Бог не так.
   Бог свое строит. Ты свое, а Бог свое.
   Человек гадает, а Бог совершает.
   На человеческую глупость есть Божья премудрость.
   Человек с лихостию, а Бог с милостию.
   Мы с печалью, а Бог с милостью.
   Он его бранит, а Бог его хранит.
   Бог не мужик (т. е. не обидит): бабу отымет, а девку даст (о вдовце).
   Бог за худое плательщик.
   Страшен сон, да милостив Бог.
   Кабы Бог послушал худого пастуха, так бы весь скот выдох
   (по частой брани его: чтоб ты издохла!).
   Бог не даст (или: не выдаст), свинья не съест.
   Жив Бог – жива душа моя.
   Умная голова, разбирай Божьи дела!
   Все от Бога. Всяческая от Творца.
   У Бога-света с начала света все доспето.
   Божеское не от человека, а человек от Бога.
   Больше Бога не будешь.
   Божьей воли не переможешь (или: не переволишь).
   Не по нашему хотенью, а по Божью изволенью.
   Не нашим умом, а Божьим судом.
   Божье тепло, божье и холодно.
   Бог вымочит, Бог и высушит.
   Все мы под Богом ходим.
   Под Богом ходишь – Божью волю носишь.
   Чего Бог не даст, того никто не возьмет.
   Что Богу угодно, то и пригодно.
   Бог по силе крест налагает.
   Бог лучше знает, что дать, чего не дать.
   Бог не даст – нигде не возьмешь.
   В делах человеческих сам Бог послух (свидетель).
   Бог видит, кто кого обидит (или: кто кого любит).
   Бог долго ждет, да больно бьет.
   Бог и слышит, да не скоро скажет.
   Бог видит, да нам не сказывает.
   От людей утаишь, а от Бога не утаишь.
   Сколько ни мудри, а воли Божьей не перемудришь (ответ крестьян на нововведения).
   Что народ увидит, то и Бог услышит.
   Бог виноватого найдет.
   Бог накажет, никто не укажет.
   Бог не свой брат, не увернешься.
   От Бога не уйдешь.
   От Божьей власти (или: кары) не уйдешь.
   Суда Божьего околицей не объедешь.
   Его сам Бог пометил (или: запятнал, покарал).
   Кого Бог любит, того и наказует.
   Кто Богу угоден, тот и людям приятен (или: пригоден).
   На этом свете помучимся, на том порадуемся.
   Начало премудрости – страх господень.
   Бог тебя суди! Бог тебе судья! Бог его накажи!
   Перед Богом все равны.
   У Бога выслужишь, у людей никогда (о неблагодарности).
   На весь мир и сам Бог не угодит.
   На Бога надейся, а сам не плошай!
   Богу молись, а к берегу гребись!
   Бог Богом, а люди людьми.
   Царь далеко, а Бог высоко.
   Кто добро творит, того Бог благословит.
   В небо приходящим отказу не бывает.
   И рано встал, да Бог не пристал (о неудаче).
   Не сохранит Господь града, не сохранит ни стража, ни ограда.
   Коли Господь не построит дома, и человек не построит.
   Без Бога ни до порога.
   С Бога начинай и Господом кончай!
   Утром Бог и вечером Бог, а в полдень да в полночь никто же, кроме его.
   Благослови, Господи, достояние твое!
   Богу молиться – вперед пригодится.
   Молитва – полпути к Богу (или: ко спасению).
   Молись втайне, воздастся въяве!
   Проси Николу, а он спасу скажет.
   Сей, рассевай, да на небо взирай!
   Кто перекстясь работает, тому Божья помощь.
   Перейти крест – грех на душу (т. е. пройти впереди молящегося).
   Кто без крестов (т. е. без тельного креста), тот не Христов.
   С молитвой в устах, с работой в руках.
   Не торопись, сперва Богу помолись!
   К вечерне в колокол – всю работу об угол.
   Первый звон – чертям разгон; другой звон – перекстись; третий звон – оболокись (оденься, иди в церковь).
   Не слушай, где куры кудахчут, а слушай, где Богу молятся!
   Что бы ни пришло, все молись!
   Лихо думаешь – Богу не молись.
   Не для Бога молитва, а для убожества.
   Богу хвала, а вам (а добрым людям) честь и слава.
   Свет в храмине от свечи, а в душе от молитвы.
   С верой нигде не пропадешь.
   Без веры живут на этом свете, а на том не проживешь.
   Спаси, Господи, люди Твоя (и благослови достояние Твое).
   Славите Бога, так слава и вам!
   Не скажешь аминь, так и выпить не дадим.
   Божье забудешь, и своего не получишь.
   Напади Бог, нападут и добрые люди.
   «Господи, помилуй!» – не грех говорить и не тяжело носить.
   Буди имя Господне благословенно отныне и до века!
   Не стоит город без святого, селение без праведника.
   Молитва места не ищет.
   Коротка молитва «Отче наш», да спасает.
   Аминем беса не отшибешь (или: беса не отбудешь).
   Прости, Господи, прегрешения мои!
   С нами крестная сила! С нами Бог и все святые Его.
   Наше место свято!
   Дома спасайся, а в церковь ходи!
   Не хлебом живы, молитвою.
   Церковное достоянье – убогих богатство.
   Первую мерлушку попу на опушку!
   Не отсыпав попу новины, хлеба не продавай!
   Монастырь докуку любит (т. е. просьбы и приношения).
   Иконы не купят, а меняют (вместо: не покупают).
   Образа да ножи не дарят, а меняют.
   Кто понедельничает, возрадуется заступничеству архангела Михаила.
   Великий пост всем прижмет хвост.
   Одно спасенье – пост да молитва.
   Бог даст совет, так и в пост мясоед.
   Постись духом, а не брюхом!
   Послушание паче поста и молитвы.
   Не сквернит в уста, а сквернит из уст.
   Не встанет свеча перед Богом, а встанет душа.
   Богу молиться – не вовсе разориться (т. е. надо заняться и мирским).
   Не нужны нам праведники, нужны угодники (т. е. нам угождающие).
   Пению время, а молитве час.
   Грех под лавку, а сам на лавку.
   Хлеб ест, а креститься не умеет.
   Много кающих(ся), да мало воротящих(ся).
   Поено да кормлено, а дома не помолено.
   Поп сидя обедню служит, а приход (а миряне) лежа Богу молятся.
   Знают и чудотворцы, что мы не богомольцы.
   Как надо говеть, так и стало брюхо болеть.
   На дудку есть, а на свечку нет (т. е. денег).
   В тревогу – и мы к Богу, а по тревоге – забыли о Боге.
   Хоть церковь и близко, да ходить склизко; а кабак далеконько, да хожу потихоньку.
   Попы за книжки, а миряне за пышки.
   Поп в колокол, а мы за ковш.
   Кушанье познается по вкусу, а святость по искусу.
   Окрест боящихся Бога ангел Господень ополчается.
   Лучше брани: Никола с нами.
   На поле Никола общий Бог.
   Бог не убог, а Никола милостив.
   Нет за нас поборника, супротив Николы.
   Никола на море спасает, Никола мужику воз подымает.
   Что хромо, что слепо, то Козьме и Демьяну (о дворовой птице).
   Спаси и помилуй Ты меня, Мать Пресвятая Богородица; а живу я в крайней избе на селе (или: и крайнюю избу на селе).

   Где любовь, тут и Бог. Бог – любовь.
   Милее всего, кто любит кого.
   Нет того любее, как люди людям любы.
   Мило, как люди людям милы.
   Нет ценности супротив любви.
   Ум истиною просветляется, сердце любовью согревается.
   Совет да любовь, на этом свет стоит.
   Где любовь, там и совет. Где советно, там и любовно.
   Где совет (союз, любовь), там и свет.
   Равные обычаи – крепкая любовь.
   Одна думка, одно и сердце.
   Для милого не жаль потерять и многого.
   Ради милого и себя не жаль.
   За милого и на себя поступлюсь.
   Для милого дружка и сережку из ушка.
   В милом нет постылого, а в постылом нет милого.
   Миленек – и не умыт беленек.
   Любовь слепа. Любовь ни зги не видит.
   Влюбился, как сажа в рожу влепился.
   Влюбился, как мышь в короб ввалился.
   Втюрился, как рожей в лужу.
   Любовь не пожар, а загорится – не потушишь.
   Придет пора на пору, станешь девке ступать на ногу.
   Суженый, что бешеный.
   Суженый, ряженый – привороженный.
   Любовь начинается с глаз. Глазами влюбляются.
   Тоска западает на сердце глазами, ушами и устами (от взгляда, от речей, от беседы).
   Сердце сердцу весть подает.
   Сердце сердце чует.
   Куда сердце летит, туда око бежит.
   Где больно, там рука; где мило, тут глаза.
   Любви, огня да кашля от людей не спрячешь (не утаишь).
   Полюби-ко нас в черне, а в красне и всяк полюбит.
   Не по хорошу мил, а по милу хорош.
   Полюби нас в черненьких, а в беленьких и всяк полюбит.
   Покажется сатана лучше ясного сокола.
   Полюбится сова лучше ясного сокола.
   Деревенщина Ермил, да посадским бабам мил.
   Приглянулся черт ягодкой.
   Любовь зла, полюбишь и козла.
   Он ей (Она ему) вскружил голову.
   Как увидал, так голова вкруг пошла.
   Как увидал, так сам не свой стал.
   Поет кочеток, весть подает про милый животок.
   Не наесться куском, не нажиться (не натешиться) с дружком.
   Не приестся хороший кусок, не прискучит хороший дружок.
   С милым годок покажется за часок.
   Любить друга – любить себя.
   В дружке себя любишь.
   Любовь – кольцо, а у кольца нет конца.
   Разлучит нас заступ да лопата.
   Осолит разлуку нашу горсть сырой земли.
   Друзьям и в одной могиле не тесно.
   Старая любовь долго помнится.
   Люби да помни.
   Молодой дружок, что вешний ледок.
   Новый друг, что неуставный плуг.
   От мила отстать – в уме не устоять.
   Без солнышка нельзя пробыть, без милого нельзя прожить.
   Без милого не жить, а и при милом не быть (о разлуке).
   Обнявшись, веку не просидеть.
   Сухая любовь (платоническая) только крушит.
   Хоть не родня, а в душу вьется.
   С милым во любви жить хорошо. Живут душа в душу.
   Нет лучше игры, как в переглядушки.
   Как телята: где сойдутся, там и лижутся.
   Задурили Катька с Митькой.
   Куры да амуры, да глазки на салазках.
   Он с нею и себя не помнит и нас не поминает.
   Она им не надышится. Он на нее не наглядится.
   Что шелкова ленточка к стенке льнет (девица к парню).
   Жив друг – не убыток.
   Есть дружок – есть заступничек.
   Не пил бы, не ел, все б на милую глядел.
   Изнизал бы тебя на ожерелья, да носил бы в воскресенье.
   Без тебя, мой друг, постеля холодна, одеялочко заиндевело.
   Баженый не с борка, а с топорка.
   Не отколь взялся, Бог дал.
   Красная моя ягодка. Яблочко мое наливчатое.
   Паранюшка сердце, вари рыбу с перцем.
   Тепла рука у милого, так любит.
   Охохонюшки, не видать-то, знать, Афонюшки: хомут привиделся. Охохонюшки, тошно без Афонюшки,
   Иван-то тут, да уряд-то худ.
   Миленок Ивашка в белой рубашке.
   Хорош мой миленькой в однорядочке синенькой.
   Мило не мыло, а беленькое личико.
   Белила не сделают мила.
   Подо нрав не подбелишься.
   Мила не бела, да я и сам не красен.
   Мил да люб, так и будет друг.
   Любит, как душу, а трясет, как грушу.
   Ты у меня один одним, как синь порох в глазу.
   Один, как перст, как маков цвет, как красное солнышко, как ясный месяц, как верста в поле и проч.
   Где любовь, там и напасть.
   Полюбив, нагорюешься.
   У моря горе, у любви вдвое.
   Полюбить, что за перевозом сидеть.
   Голубчик – паровой огурчик: цветет, цветет, да и завянет.
   По чем ноет ретивое у молодца?
   Нельзя не любить, да нельзя и не тужить.
   Не спится, не лежится, все про милого грустится.
   Горе мне с вами, с карими очами!
   Испортила девка паренька.
   Навела девка сухоту.
   Девка парня извела, под свой норов подвела.
   Подвела сухоту к моему животу.
   Пташки поют, мне молоденьке назолушку дают.
   Милый не злодей, а иссушил до костей.
   Оттого терплю, что больше всех люблю.

Пословицы русского народа, Том 1, Даль В.И., 1989.

  Первый том составили пословицы, собранные в середине прошлого века писателем Владимиром Ивановичем Далем и изданные им в 1862 г.

БОГ — ВЕРА.Жить — богу служить.

Кто велий, яко бог наш (Влад. Моном.).

Не нам. не нам. но имени твоему (т. е. слава).

Велико имя господне на земли.

В мале бог, и в велике бог.

Разумейте, языцы, яко с нами бог.

Сильна божья рука. Божья рука — владыка.

Бог не в силе, а в правде. Не в силе бог, а в правде.

Сила господня в немощи (или: в немощах) совершается.

Что богу не угодно, то и не сильно (или: не годно).

Велик бог милостню. Богат бог милостию.

У бога милости много. Бог на милость не убог.

Бог не убог; у бога милости много.

У бога всего много. У бога все возможно.

Милостив бог, а я, по его милости, не убог.

Во времени пождать: у бога есть что подать.

Божья вода по божьей земле бежит.

Божья роса божью землю кропит.

Ни отец до детей, как бог до людей.

Друг по друге, а бог по всех. Друг обо друге, а бог обо всех (печется).

Всяк про себя, а господь про всех.

Бесплатно скачать электронную книгу в удобном формате, смотреть и читать:
Скачать книгу Пословицы русского народа, Том 1, Даль В.И., 1989

— fileskachat.com, быстрое и бесплатное скачивание.

Скачать pdfНиже можно купить эту книгу по лучшей цене со скидкой с доставкой по всей России.Купить эту книгу

Скачать

— pdf — Яндекс.Диск.

Дата публикации: 01.10.2017 08:32 UTC

Теги: учебник по русской литературе :: русская литература :: Даль

Следующие учебники и книги:

  • Рассказы русских писателей, Толстой Л., Чехов А, Тургенев И., 2013
  • Три толстяка, Олеша Ю., 2012
  • Времена года, Стихи русских поэтов, Юдаева М.В., 2012
  • На всякого мудреца довольно простоты, Русские народные пословицы и поговорки, Пигулевская И., 2006

Предыдущие статьи:

  • Внеклассное чтение, 5 класс, Юдаева М.В., 2015
  • Русские легенды и предания, Грушко Е.А., Медведев Ю.М., 2004
  • Русские пословицы, Толкование и примеры употребления, Журба Ю.Г., 2010
  • Анализ произведений русской литературы, 7 класс, Ерохина Е.Л., 2017

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

Adblock detector